Пять лет назад Лукас Донт презентовал в том же главном зале Каннского кинофестиваля — «Люмьере», свой второй фильм «Близко» — ленту о переживании потери, натянутой столь крепко, что трогает за живое и подножкой сбивает с ног. Нет ничего удивительного в том, что после такой работы на следующий раз он решает обратиться к надежде и эскапизму, и делает это, пожалуй, довольно иронично — через призму Первой мировой.
Два главных героя — бельгийские новобранцы. Пьер — молчаливый санитар, помогающий вытаскивать раненых с поля. Франсис собирает фронтовой театр из призывников: они строят деревянную сцену, примеряют женские наряды, репетируют канкан. Оба героя, будучи призывниками, нарочито имеют мирные профессии — пожалуй, тоже своего рода манифест, принцип самого режиссера.
Постепенно популярность полевого театра растет, командование одобряет инициативу, и труппа едет гастролировать по госпиталям и клубам, чтобы играть для лежачих и офицеров. Театр — это, безусловно, эскапизм, но и необходимая отдушина для тех, кто все остальное время не видит ничего, кроме грязи, крови и смерти.
Между Пьером и Франсисом быстро что-то щелкает и загорается от малейшей искры: сначала они обмениваются взглядами украдкой, становящимися все смелее. Они начинают говорить друг с другом, узнают имена, разговаривают о прошлом — расстояние между ними сокращается и психологически, и физически. Вот уже Франсис в платье прикрывает раскрытым зонтиком от чужих глаз почти поцелуй, который должен развеселить сослуживцев, но зрителю он показан с изнанки, где оба героя трепещут от того, что могло бы произойти, решись они окончательно сблизить лица, но не происходит. Сцена, где Пьер помогает Франсису побрить ноги для женских ролей, а Франсис предупреждает: порежешь меня — убью, — зашкаливает нежностью и молчаливым доверием. Франсис вообще первую половину фильма всячески дает понять Пьеру: я выбираю тебя, — будь то приглашение на танец или к тому же бритью. Неожиданно пропитанная трепетом и нежной телесностью, такая сцена между этими двумя в фильме не одна — Донт умело обращается с хрупкостью момента, когда хрусталь уже звенит, и нужно не дать ему разбиться.
Пьер ломается все сильнее — тем больше, чем больше он проводит времени на войне. Однажды он не выдерживает и, подбежав к очередному смертельно раненому, берет его штык и пронзает им свою руку насквозь. К санитарной работе после этого он уже непригоден и временно прикомандирован к театру. Почти все время они начинают проводить с Франсисом: Пьер, у которого не осталось больше никого, понимающий, что рано или поздно ему придется вернуться на фронт, мечтает о бегстве вдвоем: в горы, в Швейцарию, в Испанию. У Франсиса же, как только война закончится, все окажется расписано наперед: семейная мастерская портных, где он будет вынужден помогать отцу, потому что семья превалирует, он просто не понимает, как иначе, и боится даже предполагать.
Однажды он и вовсе признается Пьеру в том, что не хочет, чтобы война заканчивалась. Здесь у него нашлось свое место: он не на передовой, ему не угрожает опасность, он занят любимым делом, рядом любимый человек. Театр, где так или иначе кто-то должен играть женщин, позволяет законно проявлять свою квирность — это тоже та свобода, которая так влечет Франсиса. Война, как бы дико это ни звучало, дает ему такой safe space, которого в мирной жизни у него не будет. Свобода в несвободе — такой красивый и такой страшный парадокс этой истории.
Само название тоже по мере просмотра оказывается перевертышем. Всю первую половину фильма то один, то другой солдат ищут некого Якобса, которого все уже сочли трусом и дезертиром, и впоследствии расправляются с ним соответствующе.
Трус — это и Пьер, который тоже предпочтет покалечить себя, сбежать, лишь бы не возвращаться на передовую даже для того, чтобы помогать сослуживцам, а не бить врагов. Но только для того, чтобы стать дезертиром, тоже нужна смелость, ведь общество не любит беглых, тебя будут считать предателем, гонять отовсюду.
И все же есть обратная сторона трусости — это Франсис, который, напротив, боится того дня, когда война закончится, а вместе с ней оборвется и его уже налаженная маленькая жизнь, где он все контролирует и всем заправляет.
Интересно наблюдать, как к третьему фильму у Лукаса Донта окончательно формируется почерк. Крупные планы лиц, обязывающие актеров к филигранной игре, ведь их задача — не только отразить малейшие микро-эмоции, но и показать, что происходит за рамками кадра; нежность, выстроенная через минимум слов и максимум мимики; узнаваемая мягкая цветовая палитра. И сквозной мотив возделанной земли: «Близко» начинался и заканчивался полем бегоний, через которое сначала бегут двое, а в финале уже один разрешает себе прожить и отпустить. В «Трусе» тот же мотив продолжает сбор яблок в яблоневом саду, знаменующий новое начало: война закончилась, и впереди долгое, но полное надежды время восстановления.
Фильм был просмотрен во время Каннского кинофестиваля 2026 года.