На Каннском кинофестивале показали фильм Линн Рэмси «Умри, моя любовь» — психологический триллер о материнстве и послеродовой депрессии с Дженнифер Лоуренс и Робертом Паттинсоном в главных ролях. Фильм начинается с обманчиво знакомой сцены: молодая семья с ребенком переезжает в загородный дом посреди леса. Главная героиня, Грейс, казалось бы, обрела всё для счастья: муж, ребёнок, лес за окном. Лоуренс и Паттинсон играют давно женатую пару, чьи отношения наполнены живой и подлинной химией — они спорят, мирятся, дурачатся и занимаются любовью. Не прерывая сцену, в нее встраиваются короткие, как глитч, тревожные монтажные склейки, чуть длиннее двадцать пятого кадра, которые ясно дают понять: эта идиллия продлится недолго.
Последние годы кинематограф словно решил наконец снять с материнства глянцевую вуаль счастья, показав его тёмные, тревожные и зачастую пугающие стороны. Линн Рэмси своим фильмом превращает послеродовую депрессию в полноценный хоррор, безжалостно и метафорично демонстрируя, как материнство может стать ловушкой, если женщина остаётся один на один с давлением общества и внутренними демонами.
Впрочем, Лоуренс уже привыкла играть в фильмах, которые превращают её героинь в живой символ женского мученичества. Вспомним хотя бы «маму!» Даррена Аронофски, где тот же вопрос поднимается ещё более провокационно: что делать, когда все вокруг воспринимают женщину исключительно как ресурс? Главная героиня, снова Дженнифер Лоуренс, оказывается втянутой в чудовищный круговорот вторжения в личные границы, жертвенности и эксплуатации. Пугающая метафора превращается в откровенный хоррор не только потому, что на экране происходят ужасные вещи, но и потому, что зрительницы видят в этой истории слишком знакомые сцены. Это кино, как американские горки: от бытовой драмы до апокалипсиса всего один шаг, и сделан он с сарказмом и безжалостной точностью.
Но не одной Лоуренс живёт «материнский хоррор». Мариэль Хеллер в своей «Ночной суке» идёт ещё дальше. Тут уже Эми Адамс не просто несчастная мать, а буквально оборотень из семейного пригородного ада. Она начинает лаять, кусаться и вести себя как дикий зверь, и зритель одновременно смеётся и вздрагивает от узнавания: а ведь любая мать хоть раз мечтала выйти из роли идеальной домохозяйки и зарычать в голос, не думая о приличиях.
Роуз Гласс и её «Святая Мод» формально не про материнство, но ведь медсестра Мод переживает те же чувства: одиночество, отчаяние, попытки контролировать хоть что-то в мире, который равнодушен к её страданиям. Мод, как и многие матери, оказывается брошенной на произвол судьбы в попытках найти смысл в мире, который напрочь игнорирует её страдания. В итоге даже религия превращается для неё не в спасение, а в экстремальный способ крикнуть о помощи.
Гласс показывает, насколько тонка грань между нормой и помешательством, если рядом нет никого, кто мог бы выслушать и понять. В итоге эти сюжеты о женских страданиях сливаются в одну тревожную песню, в которой отчаянные попытки героинь сохранить себя выглядят убедительнее любой традиционной мелодрамы.
Откуда вообще взялся этот тренд? Почему матери в кино перестали быть радостными и начали хвататься за ножи, превращаться в зверей и впадать в безумие? Скорее всего, все очень просто, и кинематограф просто наконец-то устал от бесконечной лжи, где женщины с детьми всегда счастливы, довольны и благодарны за свою роль. Реальность оказалась куда мрачнее и сложнее, и режиссёры решили наконец-то вытащить её на свет.
Все эти фильмы показывают, как сильно изменилось восприятие материнства в обществе: теперь оно уже не сакральная миссия, а тяжёлый и часто неблагодарный труд, который нередко сводит женщин с ума. Но главное — зрители устали от идеализированной лжи и начали принимать эту болезненную правду. Поэтому такие фильмы, несмотря на тяжёлые темы, находят огромный отклик: они отражают реальные проблемы, не боясь показаться неудобными.
Все они, от трагедии Рэмси до чёрной комедии Хеллер, сходятся в одном: общество легко забывает, что женщины не роботы, а живые люди со всеми вытекающими последствиями. Пожалуй, главное, что делают эти картины — это дают женщинам право на усталость, право признать, что им сложно, больно и страшно. Они перестали бояться осуждения за то, что они не идеальны, не всегда справляются и иногда мечтают просто выйти ночью во двор и завыть на луну. В кино это уже делают за них.
Новое материнство в кино — это не попытка напугать зрителя, а способ поговорить с ним честно. За остроумными метафорами и эффектными кадрами прячется настоящий вызов общественному сознанию: хватит делать вид, что мама всегда довольна, а материнство — это сахарная сказка. Потому что когда закрываются двери дома, сказка слишком часто становится фильмом ужасов.