Лука Гуаданьино давно умеет работать с телесностью. В «Суспирии» тело ломалось и гнило, в «Целиком и полностью» жаждало мяса, в «Зови меня своим именем» жило в удовольствии, постепенно перерождающемся в боль. В «Квире» оно становится ещё более текучим — не как нечто цельное, но как среда, пространство, в котором растворяется сознание.
Но ещё это эксперимент, а они, как мы знаем, часто далеки от идеала.
Гуаданьино привык к чёткому построению историй, даже когда они затоплены эмоциями, но здесь экспериментирует с формой, и иногда этот эксперимент его подводит. Рваный монтаж в начале делает просмотр дезориентирующим далеко не в лучшем смысле: сцены мелькают, не давая зацепиться за происходящее, как будто фильм спешит, но сам не знает, куда. Это не контролируемый ритм — скорее потеря контроля. Если бы этот эффект был осознанным инструментом, он мог бы работать. Но в реальности кажется, что фильм просто не оставляет себе времени, чтобы раскрыться.
Затем фильм начинает меняться: Гуаданьино медленно проваливается в дурман, и чем дальше, тем больше он отпускает контроль. Где-то ближе к финалу «Квир» перестаёт быть сюжетным фильмом и окончательно уходит в берроузовскую лихорадку, теряя последние остатки структуры. И если в начале баланс ему давался тяжело, то в последнем акте режиссёр наконец чувствует себя в своей стихии: остаётся лишь та самая телесность — самая яркая, самая осязаемая часть фильма.
Если раньше Гуаданьино исследовал телесность через желание и физическое притяжение, то в «Квире» тело становится средой. Грязной, липкой, текучей — растворённой в героиновом тумане, где границы между персонажами размыты так же, как и границы между повествованием и чистой абстракцией. Без красоты, без привычной эстетики. Кожа липнет к коже, пот, жара, касания — не эротика, а что-то более первобытное, что-то вязкое, почти агрессивное. Желание здесь не про любовь и не про наслаждение, а про бессознательный импульс, про одержимость, про то, как сложно удержаться внутри собственного тела. Близость и отстранённость, контроль и одержимость, секс и смерть — всё перемешано и существует в каком-то болезненном, трансовом ритме.
В этом смысле «Квир» — самый радикальный фильм режиссера, но и самый нестабильный. Гуаданьино будто бы не до конца понимает, что он делает: он строит мост между нарративом и абстракцией, но не решается ни разрушить его, ни пройти по нему до конца. Это эксперимент, который либо захватывает тебя, либо оставляет с ощущением, что ты следил за сном, смысл которого ускользнул сразу после пробуждения.